— Сколько часов в день вы работали с Леной? — вопрос из зала к Марине Семеновне Станевской (его очень часто и мне задают в письмах).
— Двадцать четыре часа. Даже ночью, когда она
что-нибудь просит, я требую говорить правильно. А с самой Леной состоялся такой диалог:
— Смеялись над тобой дети?
— Да.
— А ты?
— Что вы смеетесь, вы меня поправьте!
Вот так, без трагедий и комплексе относятся дети к своей глухоте (не люблю это слева — «дефект»!).
Как и родители, они очень старались ради своих маленьких преемников, многие из которых бегали в перерыве в фойе, где была развернута выставка детских работ, книжек-самоделок, именинных газет, всевозможного проявления родительского творчества. Отдельно экспонировались новинки радиоакустической аппаратуры.
Только теперь, несколько лет спустя, я поняла истоки этого неистового старания детей донести до нас свое речевое мастерство (не умение, оно от бога, а именно мастерство: оно завоевывается трудом). Я догадалась, наблюдая за дочерью: дети помнят шестым чувством тот ужас непонимания и одиночества своего глухонемого времени. Сострадание и сочувствие маленьким собратьям заставляют их снова и снова повторять фразы и говорить, говорить... Впрочем, они и сами именно такое отношение к себе видят в школе. Я не знаю ни одного примера этой пресловутой детской жестокости, которой так часто нас стращают сурдопедагоги. У нас в Нижнем Новгороде сейчас учатся в массовых школах уже четырнадцать «университетских» детей, а тогда, десять лет назад, нас было всего трое. Познакомилась в Москве и с Еленой Алексеевной Ерофеевой и больше не расставалась, как теперь наши повзрослевшие дети.